Jigs and Reels/The Ugly Sister

Материал из Переводов
Перейти к: навигация, поиск

Злобная сестрица

Я всю жизнь чувствовала некоторую симпатию к злобным сёстрам Золушки. И я всегда знала, что в истории их скрыто гораздо больше, чем показывают в спектаклях, мультфильмах и книгах.

Нелегкая работа – быть злобной сестрицей. Особенно на Рождество, по уши в спектаклях, когда всё то золото вокруг, что блестит, когда и шепчутся, и свистят, и подкалывают, и вопят «О-о-о, да-да-да», и «У-у-у, нет-нет-нет» – за твоей спиной, всё за спиной. Да плюс ещё липкие детки, вымазанные мороженым, норовят плюнуть в лицо, или девочка в костюме принцессы швырнёт в меня мукой перед тем, как пойти на Золушкину Танцо-Раму с пирогами, бобами и Счастливым Часом после представления. Нет, спасибо.

Конечно, в прежние времена было хуже. Этим ребятам, Гримм, есть за что ответить, так же, как и Перро и его узколобому переводчику. Хрустальная туфелька, моя нога. Эти «pantoufles de verre» стали проклятием всей моей жизни, и никому и дела нет, что на самом-то деле они были меховыми[1], горностаевыми, что могло быть намного удобнее для стопы (и могло мне даже подойти, ах, посмотрела бы я на лицо Принца и его милашки). Да, прежние времена были суровы, и вороны должны были выклевать нам глаза – после свадьбы, разумеется, нельзя же портить Важный День Её Самодовольству, - и справедливые пытки грозили нечестивицам.

А сегодня нас судит Дисней, что немногим лучше: зло превращается в посмешище, шлёпаясь на зад и подставляя лицо под бомбы с мукой. В том, чтобы быть злодеем, не осталось ни капли достоинства. Вместо этого – только новая радостная рождественская толпа в Болтоне-на-Дирне или в ратуше в Барнсли, с участием третьесортных звёзд мыльной оперы и парня, который однажды побывал в «Алло, мы ищем таланты!».

Но я не жалуюсь; я профессионал. Не то, что эти легкомысленные актёришки, убивающие время между театральными сезонами, подрабатывающие статистами. Быть злобной сестрицей – дело гордое и одинокое, имейте в виду.

Мы с моей сестрой родились где-то в Европе. Мнения по этому поводу разошлись. В любом случае, никого не интересует наше прошлое. Или, раз уж на то пошло, что произойдёт с нами, когда опустится занавес. Нет для злобных сестриц ни «жили они долго», ни, тем более, «счастливо».

Отец обожал нас; матушка питала надежды, как и все матери, устроить нас получше (и, желательно, подальше). Затем пришло горе. Падение с лошади окончилось смертью для нашего любящего папеньки. Матушка вновь вышла замуж, за вдовца с единственной дочерью, и вот тут-то и начинается настоящая история. Вы, конечно, знаете, о чём я. По меньшей мере вы знаетё её версию: как скончался вдовец; как мы притесняли его дочь, очаровательную сиротку по имени Золуш; как мы заставляли её прислуживать нам, обшивать нас, готовить необъятные обеды; как бесссердечно лишили её возможности быть Королевой Дискотеки; мыши, платье, фея-крёстная, и весь остальной бред.

Да, именно бред. Всё было совсем иначе.

О, она была такой хорошенькой, что аж тошнило. Платиновая блондинка, кожа да кости, настолько же тонкая и изящная, насколько мы были широки в кости. Она всё делала специально: ела только необработанную пищу, одевалась в чёрное, маниакально трудилась… Бьюсь об заклад, вы в жизни не видели таких чистых полов (по всей видимости, при мытье сгорает 400 калорий в час, при натирке – 500). Она редко разговаривала с нами, зато заслушивалась менестрелей, певших романсы, и никогда не пропускала грошовые воскресные пьески на деревенской площади. Она, разумеется, нравилась мальчикам; но ей нужен был принц. Деревенские парни недостаточно хороши для Мисс Высокомерной.

Конечно, мы не любили её. Мы обе выглядели весьма заурядно (а позже нас сделали и вовсе уродинами). При беге некоторые части нас тряслись и подпрыгивали. У нас был плохой цвет лица и пушистые волосы, которых не выпрямить ни одним феном. А наша Самодоволушка была загорелой, стройной, размер – идеальная восьмёрка. Да её возненавидит каждый.

Разумеется, одевалась она в лохмотья. Прекрасный имидж. И, кроме того, ветошь была в моде – дизайнерская рвань стоимостью в состояние. Такое только худым и носить – я со своими ногами в этом была бы похожа на корову из спектакля. А туфли! Если бы вы только видели, сколько пар стояло в её шкафу, не только горностай, но и крокодил, норка, плексиглас, страус, игуана, шёлк; все на шестидюймовом каблуке и с подвязочками, даже зимние (подумать только, что станется с её стопой через двадцать лет) – да вы бы не поверили своим глазам.

А вы замечали, насколько снисходительна история к красавцам? Генрих Восьмой[2]: плохая репутация. Ричард Львиное Сердце[3]: хорошая репутация. Екатерина Арагонская[4]: плохая репутация. Анна Клевская[5]: хорошая репутация. Придворным художникам за многое придётся отвечать, как и писателям. Конец вам известен: она получает Принца (который, к слову, был низок, толст и лыс), замок, золото, блестящую свадьбу, розовые лепестки, все дела; мы получаем ворон. И жили они долго и счастливо.

Но дела идут всё хуже. Я уже говорила: не бывает счастливого конца для злобной сестрицы. Ведь никто так и не сообразил написать о нём; все были слишком заняты, все просто с ума сходили от её Королевского Самодовольства и её идеальных ножек. И что же случилось с нами? Мы исчезли? Нет, произошло другое: мы, забытые сестрицы, вскоре ставшие злобными, уродливыми, сёстрами Божественной комедии, - зарывались в легенду всё глубже, а пороки слетались к нам, как мухи на мёд. Безуспешно спорили мы с Гримм и Перро, попытались переманить на нашу сторону Теннисона, но снова потерпели неудачу. Мы надеялись на лучшую судьбу в двадцатом веке, но, когда появился Дисней, мы уже были готовы и душу продать в обмен на хороший пиар.

Но мы – опытные актёры. По меньшей мере, я – моя сестра иногда перебарщивает, на мой вкус, игрой на публику, - меня всегда можно увидеть в театре под Рождество, моё лицо блестит от гусиного жира, на мне напудренный парик и кринолиновая юбка. Мне нравится думать, что в моей роли есть что-то благородное, почти героическое – скрытый пафос, который увидит не каждый. Большинство зрителей и не смотрит на меня; их привлекает она, Ла Самодоволла, в платье с оборочками и туфельках с блёстками. Мои слова обычно заглушает свист или смех. Но мне плевать. Я профессионал. Под гротеском моего костюма, под краской маски, живёт тайна. Однажды, говорю я себе, кто-нибудь увидит меня. Однажды придёт мой Принц.

Вчера был канун Рождества. Лучший вечер в году. После него, конечно, ещё идут представления, до самого конца января, но канун Рождества – особенный. Потом волшебство заканчивается, и начинается депрессия; все будто сдуваются и вяло доигрывают пьески сезона. Публика мельчает. Актёры забывают слова. Затем театр уезжает в Блэкпул или подобный ему межсезонный курорт, где тихо гниёт до следующего года. Костюмы хранят в чемоданах. Прожекторы в коробках. Но сейчас – Рождество; все кажутся выше, ярче, громче, чем обычно; публика свистит и воет с большим энтузиазмом, дети ещё более липкие, Принц более манерный, корова – просто атлет, и, конечно же, старушка Золушка, звезда спектакля – ещё прелестнее, изящнее и более, чем обычно, похожа на фею.

Только мне было не по себе. У меня разболелась голова. Отвлечённо я подумала о том, чтобы бросить актёрство; уехать, уйти на пенсию где-нибудь вне Европы, там, где меня не узнают.

Чёрта с два, подумала я. Злобной сестрице не убежать.

Но заманчивая мысль не уходила. Да что со мной случилось? Я потрясла головой, чтобы развеять её, и впервые за долгую мою карьеру удивилась настолько, что почти забыла слова.

Сидящий в партере мужчина смотрел на меня. Он сидел рядом со сценой, полускрытый тенью; рослый, длинноволосый человек, немного сутулый под потрёпанным серым пальто, и взгляд его застыл на мне.

Это было необычно, даже больше – поразительно. Шла сцена Золушки, та, где мы с сестрой прихорашиваемся перед зеркалом, а она поёт грустную песенку, и животные подпевают ей, сидя вокруг. Но сомнений не было (я отважилась бросить мрачный взгляд сквозь стекло) – он смотрел на меня.

На меня. Моё сердце подпрыгнуло. Он явно не был Прекрасным Принцем, и по его седеющей гриве заметно было, что он уже немолод. Но он казался большим и сильным, а глаза его под водопадом волос горели особой решимостью. Я неожиданно ощутила на себе вес нелепого костюма, огромный турнюр[6], безразмерные туфли, абсурдно набитый корсаж. Он просто счёл меня смешной, твёрдо сказала я себе; вот и всё. Но он не улыбался.

Я ощущала его взгляд до самого конца действия. Он ждал меня, когда я вернулась на сцену после слащавого дуэта Золушки и Принца; он ждал меня и в следующем акте. Когда мукой попали мне в лицо и публика визжала от восторга, он не рассмеялся. Вместо этого он опустил голову, будто сожалея об унижении прекрасной, гордой женщины. Моё сердечко отчаянно билось. Последнее действие прошло как во сне – на автомате я цитировала слова, возвращаясь взглядом к лицу человека, сидящего в тени. Оно не было красивым, нет; но в нём был и характер, и безудержная романтика. Его руки, большие настолько, что казались лапами, были мягкими. Глаза его светились золотом обручального колечка в полутьме театра. Меня била дрожь.

Последнее действие. Занавес. Держась за руки, мы все вышли к краю сцены на поклон, и, когда я склонилась, он встал и быстро зашептал мне на ушко.

- Встретимся снаружи. Пожалуйста.

Я завертела головой, наполовину ожидая увидеть другую женщину, более красивую, заслужившую это послание. Но он смотрел на меня, не сводя золотых колечек глаз с моего лица. Когда я уставилась на него, забыв о глупой, горячей ладошке актёра в моей руке, он кивнул, будто отвечая на незаданный вопрос.

- Я?

- Ты.

И он растворился в толпе, тихо и быстро, как охотник в лесу.

Нас вызывали на сцену четырнадцать раз. Серпантин пролетал мимо меня, падало конфетти, Её Важновеличеству и фальшивому Прекрасному Принцу дарили цветы. Я смотрела на зрителей, вопящих, аплодирующих (свистящих и воющих в адрес кое-кого), но в моей голове царило величественное молчание, величайшее удивление. Как будто внутри неё открылся глаз, о котором я никогда не подозревала. Когда занавес закрылся, я сбросила парик и кринолин и помчалась к задней двери, уверенная, что его нет, что это была шутка, что он – кто бы он ни был, - уже ушёл, унося с собой частицу моего сердца.

Он ждал меня в аллее позади театра. Неоновые огни с Золушкиной Танцо-Рамы зажгли его волосы яркими цветами. Я бросилась к нему по хрустящему снегу. Он на голову возвышался надо мной, хотя я выше многих. Впервые в жизни я почувствовала себя маленькой: изящной.

- Я сразу тебя узнал, - проворчал он и обнял меня. – Как только я увидел тебя. Как в сказках. Как по волшебству.

Он говорил и целовал меня, зарываясь носом в мои волосы.

- Пойдём со мной. Уйдём прямо сейчас. Бросай всё это. Рискни.

- Как? – шепнула я, задыхаясь. – Ведь я – злобная сестрица!

- Знавал я дамочек, что играют главные роли. Они все одинаковы. Была одна девушка… - он запнулся, опустив голову, словно воспоминание причинило ему боль. – Теперь я знаю лучше. Я научился видеть сквозь их маски.

Он снова помолчал и посмотрел на меня.

- И сквозь твою.

Я прижалась к нему, спрятав лицо в сером меховом воротнике пальто. Сердце билось ещё сильнее.

- Но я же… - снова начала я.

- Нет, - он бережно провёл рукой по моему лицу, стирая грим. – Ты не такая.

На секундочку я попыталась представить себя кем-то другим, кроме злобной сестрицы. «Злобный» было словом, которое тянулось за мной всю мою жизнь; оно определяет меня. Кто я без него? Эта мысль заставила меня вздрогнуть.

Он увидел выражение моего лица.

- Всё это – лишь часть ролей, которые мы играем, - сказал он. – Хороший, Плохой, Злой… Мы тоже по-своему герои. Те, кто с проклятиями уползает прочь, когда падает занавес. Отверженные. Те, для кого нет счастливого конца. Мы созданы друг для друга, ты и я. После всего, что мы пережили, мы имеем право на собственную жизнь.

- Но… как же сказка? – слабо возразила я.

- Мы напишем новую сказку.

Он был очень уверен и очень силён. Последний из моих бастионов дал трещину. Позади нас послышался диско-ритм Золушкиной Танцо-Рамы. Начинался Счастливый Час.

- Но я даже не знаю, кто ты! – воскликнула я. Я имела в виду, что не знаю даже, кто я сама – что жизнь злобной сестрицы отняла у меня мою истинную личность. Впервые в жизни мне захотелось расплакаться.

Незнакомец ухмыльнулся. У него были большие зубы, но очень добрые глаза. Он сказал:

- Зови меня Серенький.

Комментарии

  1. есть мнение, что Шарль Перро при переводе текста «Золушки» со старофранцузского на французский язык ошибся, и старинное слово «vair», означающее мех белки, ошибочно приняли за «verre» — стекло
  2. Английский король Генрих VIII по прозвищу Синяя Борода, основатель династии Тюдоров, был женат шесть раз. Жестокий тиран, в народе он славился, как человек с прескверным нравом.
  3. Ричард I (Львиное Сердце) - английский король, участник Третьего Крестового похода и завоеватель Кипра.
  4. Екатерина Арагонская — дочь Фердинанда Католика; для упрочения союза Англии с Испанией была выдана замуж за старшего сына Генриха VII, Артура, принца Валлийского, а после его смерти — за следующего его брата, Генриха VIII, от которого у нее была дочь Мария (Кровавая), впоследствии английская королева. Известен бракоразводный процесс ее, послуживший поводом к введению реформации в Англии.
  5. Анна Клевская — четвёртая жена короля Англии Генриха VIII. Портрет Анны, написанный великим Гольбейном, произвёл на Генриха отличное впечатление. Но одной личной встречи с Анной было достаточно — король был разочарован. Позднее их брак был признан недействительным.
  6. Турнюр. Принадлежность женского туалета, имеющая вид подушечки, которая подкладывалась под платье ниже талии для придания фигуре пышности (в моде конца XIX в.)